Предисловие
А.Л. Яворский (1889-1977), учёный-ботаник, краевед, библиофил, коллекционер, педагог, мемуарист, художник-любитель, поэт, преподаватель.
«Бывает так, и не редко, что какой-то человек родится, живет и умирает в одном и том же месте. А случается и по-другому, когда человек родится в одном месте, живет в другом, а умирает в третьем.
Казалось бы, у этих, по-разному проживших свой век людей, должно быть и разное отношение к месту своего обитания. Первый чаще всего бывает от начала до конца патриотом своей родины, а второму приходится, покидая её, часто вспоминать и даже грустить о ней. А бывает и так, что, уезжая со своей родины, человек находит так называемую вторую родину и остаётся здесь, совершенно забывая о месте своего рождения.
Конечно, для нас, советских людей, наш союз — это наша общая родина, а для русских это то, что раньше умещалось в одном слове Россия. Но в каждом местечке есть, кроме того, и свой узкий, так называемый местный патриотизм, и в этом нет ничего удивительного.
Москвич восторженно говорит о Москве и старается оправдать это своё отношение к своей родине не только словами, но и делами. То же и житель другой точки нашего отечества.
Другое дело, когда человек, покинувший своё место рождения, влюбляется в край своей второй родины и делается её патриотом. Вот к такой категории людей и относился Аркадий Яковлевич Тугаринов, перекочевавший из Саратова, где родился и провел свои детские и юношеские годы, на Енисей, где и провёл двадцать лет жизни в кипучих поисках учёного-исследователя, и только когда потребовались обобщения всей его проделанной на Енисее работы, он не без грусти оторвался от Сибири и Енисея и уехал в Ленинград.
Кто знает, когда ему было тяжелее? Тогда ли, когда он покидал свою родину Саратов или когда прощался с Енисеем, столько давшим ему нового и так его заинтересовавшего. Вот об этом то человеке, отдавшем двадцать лет своей второй родине, и хочется рассказать в последующем изложении. Может быть, это поможет тем, кто, думая ехать в далекую Сибирь, боится своего путешествия и той неизвестности, которая всегда связана с этим передвижением из родных насиженных мест.
Чтобы яснее представить себе А.Я. Турагинова, необходимо хотя бы вкратце познакомиться с той средой, в которой рос у себя в Саратове этот интересный человек. Такому знакомству, несомненно, помогут воспоминания самого Тугаринова, которые так бережно сохранила и предоставила автору этих строк Вера Ивановна Тугаринова, его жена и спутник многих его путешествий.
Прежде всего, о родителях. Для этого знакомства обратимся к автобиографической характеристике своей семьи, написанной когда-то самим Тугариновым в его взрослые годы. Кто же может лучше сказать о своих родителях, как не их сын. Вот дословная передача этой характеристики».
Аркадий Яковлевич Тугаринов родился 10 ноября 1880 года в Саратове, в семье земского деятеля Якова Яковлевича Тугаринова.
Автобиографическая характеристика своей семьи
У народов востока есть изречение: «Будь проклят тот, кто не знает своих предков до 7-го колена». Если так, то меня, как громадное большинство моих соотечественников, нужно трижды проклясть. Все мы, в лучшем случае, знаем свою родословную до прадеда. Я не говорю, конечно, об аристократических фамилиях, умудрявшихся выводить себя от Рюрика, что, вероятно, стоило им не дешёво. А всякий служилый люд, купечество, духовенство — знают обычно не дальше деда. Так было в нашей семье, и поэтому, как это ни досадно, моя родословная теряется в третьем поколении назад.
Мой дед по отцу был солдатский сын, из кантонистов, родом не знаю откуда. Звали его Яков Карпович. О его родителях я никогда не слыхал. Единственным источником этих сведений была бы бабушка, но ещё в отроческих годах я застал её в сильной степени старческого маразма. Рассказы ее были путаны, нелепы.
Что же касается отца, то я не помню случая, чтобы он когда-нибудь говорил на эти темы, то есть о семье деда, как и вообще о своем прошлом. И если бы не документ, который случайно сохранился в его бумагах, я так бы и не знал. Теперь же я знаю, что дед мой в ( ) году начал, в качестве солдата, свою военную карьеру. Как видно из послужного списка, он проделал кампанию 1812 года, участвовал во многих сражениях, был при осаде Парижа и в ( ) году получил отставку и был произведён в первый офицерский чин. Кажется, он ни разу не был ранен, имел какие-то медали за беспорочную службу. Производство в офицеры было сопряжено с получением потомственного дворянства. Это дало ему право занести себя с нисходящим потомством в дворянские книги Саратовской губернии, и, таким образом, появился на свет потомственный дворянин Яков Карпович, сын Тугаринов.
В ( ) году новоявленный дворянин решил сочетаться браком с девицей, тоже из дворян, Верой Николаевной Поповой, дочерью какого-то мелкопоместного дворянина Саратовской губернии Камышинского уезда. Это не была какая-либо выгодная комбинация, в смысле материальном, для деда, никакого недвижимого имущества или крепостных он не приобрел и должен был начать казенную службу. Из рассказов бабушки помню, что в качестве мест службы была слобода Рудня, г. Елец Орловской губ. И, кажется, последним местом — озеро Эльтон Астраханской губернии, где он состоял соляным приставом.
По-видимому, когда материальные дела несколько поправились, дворянская чета решила обзавестись крепостными. Знаю это потому, что имею купчую на покупку бабушкой 3-х дворовых людей. Вспоминаю, что, по ее рассказам, эти дворовые люди не отказались от возможности в 1861 году самим распорядиться своей судьбой и покинули своих «господ».
О семье, родственных связях и пр. бабушки Веры Николаевны ничего не знаю. Помню только, что при каждом удобном и неудобном случае она любила повторять, что она столбовая дворянка, чем приводила меня в крайнее недоумение, ибо я совершенно не мог понять, причем тут столб. Умерла она в глубокой старости 78 лет в ( ) году.
Кроме отца, в семье деда было еще двое детей: дочь Сашенька и сын, кажется по имени Андрей. Оба они умерли до появления моего на свет, сын скончался в г. Аткарске Саратовской губ., и у него осталась жена по имени Александра Николаевна. Её я знал, и это одна из колоритных фигур, связанных с моим детством и юностью. Как и полагается, она всегда была горда сознанием, что она дворянка. Но, видимо, ничего, кроме этого звания, она от супруга не наследовала и жила тем, что на знаменитой саратовской толкучке «Пешке» торговала с лотка платками. Дальше интересов толкучки кругозор ее не шел. Время от времени она заявлялась к нам в семью по-родственному. Это значило, появившись среди дня, она оставалась обедать, потом до вечернего чая, а иногда и до следующего дня. Мать, как человек вообще замкнутый, ее страшно не любила, да и слишком нудны были ее визиты. Пока жива была бабушка, она отводила душу с ней. Мать пробовала пускаться на хитрость: при перемене квартиры ей не давала нового адреса, но проходило несколько дней, и Александра Николаевна вдруг появлялась опять. «Иду себе, вижу занавески знакомые и цветы тоже, дай, думаю, проведаю». Прожила она долго, умерла после 1905 года, т.е. года моего переезда из Саратова в Сибирь. Между прочим, когда она узнала, что я уехал в Сибирь, то никак не хотела верить, что я уехал сам. «Какой же добрый человек сам поедет». Нужно сказать, что после распада нашей семьи, т.е. приблизительно в 1900 г., она у нас не бывала, и я ее не видел.
Вот, в сущности, все те люди, которых я знаю и которые связаны для меня с семьей отца. Живыми из них я видел пришедшую в детство бабушку — его мать и жену его брата. Ни та, ни другая в мои воспоминания не вносят ничего, что бы оставило след в юной душе, чем-нибудь ее обогатило или сохранило какие-нибудь эмоции.
Дед мой со стороны матери имел отношение к духовному сословию именно тем, что отец его был дьячком в соборной церкви г. Петровска Саратовской духовной семинарии и по окончании ее принял фамилию Конвокеева. Звали его Гермогеном Петровичем. Однако он не остался в среде духовенства, как ни уговаривал его отец, и, если верить рассказам теток — его дочерей, сам преосвященный сана не принял и сделался учителем. Едва ли не первым местом его учительства был г. Астрахань, куда он, по воспоминаниям теток, возвращаясь на службе в Саратов — семья ехала на пароходе, что было тогда еще в диковинку. От Астрахани до Саратова тянулись что-то около 3-х недель. В Саратове дед учительство оставил и поступил на службу в присутственное место. Стаж его не известен, но одно из последних его мест было Советник губернского правления. Можно заключить из этого, что он сделал блестящую карьеру, чем был обязан исключительно природным способностям. Семья его жила, по-видимому, безбедно, появился и свой домик, правда, неважный, деревянный, на краю города. Известно, кто же из уважающих себя обывателей не стремился в прошлом к собственному домику. Но у деда Гермогена Петровича был порок, приведший его в раннюю могилу, — он пил. Болезнь прогрессировала. За периодами нормальной жизни наступали дни запоя, и кончилось это «белой горячкой». Тетка помнила сцены, когда больной гонялся по комнате за чертями, прыгал, хватал их по стенам. Вне приступов болезни человек он был деятельный, живой, многим интересовался. Мать говорила о большой его любви к цветам, которые он разводил, выписывал, от него она помнила ряд латинских названий растений. Вообще интересы духовного порядка были ему не чужды. Он стремился, видимо, дать развитие и детям, мать, бывшая старшей, была отдана в закрытый пансион, сын в гимназию.
Однако его влияние в семье сказывалось лишь в первые годы, болезнь, видимо, уронила его положение «главы» дома, семьи, и руководящая роль отошла к жене, бабушке по матери Анне Михайловне. Ее я помню очень смутно, только один случай посещения их дома остался у меня в памяти в раннем детстве. Помню высокую, сухую, строгую фигуру в черном, с желто-восковым цветом лица и тонкими губами. Это был жестокий, властный человек. О ее происхождении ничего не знаю, как будто она тоже имела отношение к духовенству, в свое время она воспользовалась, чтобы сбыть с рук мою мать, отдав 16-летнюю девицу замуж.
Более крупная и неожиданная история разыгралась с ее сыном, моим тезкой Аркадием Гермогеновичем. У юноши было страстное желание учиться, отец этому сочувствовал, но мать была против. Окончив когда-то начальную школу, мальчик стремился в гимназию. Отец собирался отдать, получилась коллизия в доме, распри. Неожиданно сын исчез бесследно. Были поиски, оказавшиеся безрезультатными. В семье осталось убеждение, так говорила мать и тетки, что брат не погиб, но ушел из дома не без содействия сочувствующих лиц, в том числе и властей, и устроился где-то учиться. Отцу и деду, при его связях с губернатором, можно было это дело уладить и настроить. Так о нем никто с тех пор ничего и не слыхал. Это долго давало повод потом полушутя, хоть и скрытно, смутно, с надеждой говорить и ждать, не будет ли вызова наследников к умершему богатому родственнику. Думали, что он переменил и фамилию.
Под жестокой рукой бабушки Анны Михайловны осталось три дочери: Зинаида, Серафима и Алевтина. Как и чем жила семья после смерти деда — то не знаю. Домишко пришел в ветхость, ютились в его нижнем этаже, а на жизнь стали добывать шитьем. Откуда-то гнездилась мысль, что мы «благородные» барышни, и ложный стыд заставлял скрывать от людей, что средства добываются таким низким занятием, как шитье. Не знаю, в силу каких обстоятельств, но в тот момент, как я помню эту семью, в нем жили еще два человека — сестры бабушки Анны Михайловны — Олимпиада Михайловна и Авдотья Михайловна. Первая, уже очень пожилая, вспоминается мне в годы раннего детства потому, что, приходя к нам, она наделяла меня неизменно крендельком. Видимо, это был скромный, тихий, незлобивый человек. Вторая, Авдотья Михайловна, была человеком со странностями. Это был большой нелюдим. Даже когда я с сестрой — детьми — приходили к теткам, она упорно сидела в своем углу за ширмой. «Не ко мне пришли, зачем я пойду», — вот все, что я слышал от нее. Месяцами она никуда не ходила, даже в церковь, и единственное ее развлечение было игра на скрипке. Меня это обстоятельство ребенком невероятно интриговало. Во-первых, я никогда не слыхал, как так играют на скрипке, а во-вторых, образ этой таинственной тети, которую я знал, сидит вот там, за ширмой, а я только вижу кончик ее туфли. Помнится, только однажды, при каких-то обстоятельствах, уже значительно позже, я видел ее, о чем-то говорил, и опять меня поразило бледно-желтое, длинное лицо, обрамленное черным платком… Насколько я знаю, никакого участия в заботах семьи, в том числе и в заработке, она не принимала, и была, как бы теперь сказали, иждивенкой на все 100 процентов. О чем она думала, на что надеялась, что согревало жизнь этого человека, и сейчас не могу понять! И откуда скрипка — почему скрипка, о чем пела она ее душе?
Тетки Зинаида, Серафима и Алевтина были теми людьми, вне дома с которыми я начал сталкиваться с первых дней сознания, и поэтому на воспоминаниях о них я должен остановиться. А, кроме того, эти сестры были три совершенно различные индивидуальности, отразившие, кажется, наследственные черты.
Старшая из них, Зинаида Гермогеновна, была человек со странностями. Прежде всего, она жила с психологией человека, подавленного каким-то роком. Это не была «божья воля», как она могла бы формулировать, а говоря ее же словами, «мне так надо». Она была очень нетребовательна, до болезненности мало ела, некоторые виды пищи абсолютно не переносила. Если ей сказать, что она ела поросенка, то можно было вызвать дурноту. Не выносила некоторых жестов, и нам, ребятишкам, достаточно было взять друг друга за горло, что она готова была упасть в обморок, и это нас забавляло! Работала она как вол, вывозила остальных сестер. Бегала по заказчикам, ходила продавать на рынок, что можно было продать, на что уходило масса времени в ущерб работе. В силу подвижности, нервности, она не умела и организовать жизнь. Металась, спешила, не высыпалась. Много уходило времени и на церковные службы! В то же время я не назвал бы ее человеком глубоко религиозным, хотя не было и тени ханжества. Вела знакомство с монашками, но за попами, архиереем не бегала. Обрядовую сторону религии выполняла строго. В последние годы жила экономкой в некоторых состоятельных семьях, где, видя ее бедственность, ее страшно эксплуатировали. Сестра, Александра Яковлевна, уже живя своей семьей, не раз пыталась заручить ее в дом, думая облегчить человеку жизнь. Кажется, были уже случаи, что она появлялась, пробовала жить, но очень скоро ей оказывалось необходимым куда-то ехать. Кто ее ждал и т.д., и она исчезала и снова везла на себе работу, устраивала совершенно чужих людей. «Мне так надо». Какой-то мятущийся дух. Все она точно что-то искала, куда-то торопилась, все, что было, было не то. Узнать же от нее, что же, собственно, ей нужно, чего она ищет, каких людей, дела, обстановку — добиться от нее нельзя было. Личной жизнью она тоже никогда не жила. Безусловно, больной, с ненормальной психикой человек. Умерла она старенькой от водянки.
А.Я. Тугаринов
Фотографии из фондов Саратовского областного музея краеведения
Воспоминания детства
Когда уже взрослым я старался узнать, сколько мне было лет, когда случились со мной описанные ниже происшествия, то оказывалось, что мне было около 3-х лет, 52 года назад.
Однако, вспоминая о них, я могу воспроизвести топографию усадьбы, вернее городского двора, представляю себе крыльцо, служебные постройки, в одном случае, погоду: яркий солнечный день.
Итак, первое, более раннее: я подошел к индюку, который, надувшись, разгуливал по двору. Рост мой был не велик и индюку не трудно было клюнуть меня, кажется, в нос. Я помню близость индюшиной головы, удар и больше ничего. Мать говорила, что ревел я здорово.
Второе впечатление было более отчетливо. Сестра посадила меня верхом на охотничью собаку отца, рыжего сеттера. Придерживая меня, и таща другой рукой собаку за ошейник, она катает меня по двору. Мне страшно. Было это на Старо Острожной улице в г. Саратове.
Замечательно: оба эти, самые ранние, сохранившиеся в памяти события, связаны с животными. (Случайно ли то, что мои центры удержали впечатления этого года) и я готов спросить: случайно это или не случайно? Как будто эти центры внимания к животным первыми, и, во всяком случае, наиболее глубоко, резко, стали воспринимать и фиксировать внешние впечатления.
Третье, но уже совсем другого рода воспоминание, принадлежит к этой же поре. Пасха, в новом костюмчике я сижу за праздничным столом. Передо мной блестяще вычищенный самовар и в нем я вижу свое отражение. Меня поражает уродливость лица, отражающегося на округлой поверхности самовара. Отдаляюсь — лицо вытягивается, наклонюсь ближе, становится широким. После нескольких экспериментов и наблюдений я чересчур близко наклонился к самовару, коснулся лбом и заревел от боли. Память об этом в виде пятнышка ожога с двугривенный величиной я ношу всю жизнь.
При всем желании я не смог бы описать последовательность получившихся мною восприятий, знаний. И снова думаю, что, очевидно, те факты, которые я помню, наиболее гармонировали с прирожденными мне интересами.
Мать рассказывала, что в 3-4 года я был вообще молчалив, не капризен и, очень много, играя, говорил сам с собой. Какие это были мысли, какие фантазии, представления, понятия роились тогда в моей голове — к сожалению не знаю. Скажу поэтому о тех, случайно запомнившихся моментах, которые сохранились в памяти.
Зима. Я безвыходно сижу дома. В семье совершенно не заботились о том, чтобы прогуливать ребенка. Но меня до крайности интересует, что происходит на дворе, на улице. Я забрался сначала на подоконник, прилип лбом к стеклу и вижу, как летят снежинки. Одна прилипла к стеклу, другая рассыпалась внизу на раме. Снег идет и идет, а я все сижу, как прикованный к какому-то очаровательному зрелищу и не могу оторваться. Уже темнело, но я замечаю, что если смотреть через тень от фонаря — то мелькание снежинок еще видно. Улица стала чистой, гладкой и это меня почему-то восторгает. Пробежала собака, оставила след. Мне досадно, я почти зол на нее за то, что она нарушила, испортила вид этой гладкой чистой улицы. На утро, я едва поднявшись с кровати, бегу к окну, чтобы посмотреть на улицу. Какое разочарование! Снега мало, он шапками лежит на столбах, на заборах: повсюду следы полозьев, людей. Кто-то грубо прошел поперек улицы, взрыхлил, истоптал белую скатерть. Обидно, досадно, прогнать бы всех, чтоб не ходили. Не знаю отчего, может быть потому, что зимнее время было для меня, так сказать, чем-то потусторонним; я был огражден от него стеной комнаты, но первые годы детства зима была полна какой-то особой таинственной прелестью. И позже, до юности, это особое романтическое отношение к зиме долго сохранялось. Найдя в хрестоматии описание зимы, начиная с Державинского «С белыми», кончая Некрасовским «Морозко», я зачитывался этими описаниями, выучивая наизусть. И еще в 5 классе помню, писал классное сочинение, где фигурировала зима в Финляндии. Я написал на 5 с +. Единственный, кажется, раз я писал сочинение с увлечением.
Но я забегаю вперед, сейчас же, еще раз, хочу отметить, что потребность наблюдать, и именно явления природы, выявились у меня с самых ранних детских лет. Никто и ничто меня не наталкивал на это занятие и для меня несомненно, что это было врожденное свойство.
Натуралистом я был рожден…
Примечание. На этом заканчиваются записи о воспоминаниях своего детства, продолжения не последовало. Чрезвычайно характерны для А.Я. Тугаринова эти записки, показывающие его беспредвзятый анализ явлений в данном случае своего детства. Какая наблюдательность, анализ и обобщающие выводы. Можно сказать: «Каким ты был, таким остался». С малых лет и до глубоких седин. Всегда и во всем исследовательский метод. Преамбула, анализ и резюме. Даже в своей автобиографии.
Ниже — фотографии Аркадия Тугаринова с родственниками и Верой Тугариновой (Вюртц), на которой он женился в 1904 году.
Фотографии из фондов Красноярского краевого краеведческого музея
Источники
- Сборник научных статей: Красноярский краевой краеведческий
музей, 2011, 384 с. - Фонды Саратовского областного музея краеведения и Красноярского краевого краеведческого музея